Наша семья поселилась в Стрельне в 1937 году, когда мой отец поступил работать на Канифольный завод. До этого мы жили в Ленинграде.
Примерно в 1940 году отец мой перешел работать на Кировский завод. Здесь его застала война. Он ушел на фронт добровольцем в составе Кировской дивизии народного ополчения. Ему было тогда 40 лет.
Хорошо помню этот день 22 июня 1941 года. Это было воскресенье, погода хорошая солнечная, в парке было много отдыхающих из города. Мама, папа и я возвращались с рынка домой и вдруг смотрим: люди спешно собираются и торопятся на трамвай. Полные трамваи увозили народ в город.Что случилось? Встретившаяся соседка ошеломила моих родителей новостью: «Война! Разве вы еще не знаете?» Мы поспешили домой. И началась жизнь военного времени.
Очень скоро отец ушел на фронт, мы его провожали у Нарвских ворот, некоторое время бежали рядом с колонной. Мамина подруга Надежда Васильевна (инженер-химик с Канифольного завода) поступила на Кировский завод; после блокады мы узнали, что она погибла во время дежурства на крыше в 1942 году. Перед отъездом из Стрельны она принесла маме чемодан со своими вещами. Ведь в начале никто не думал, что враг подойдет так близко к Ленинграду. Вещи, конечно, сгорели вместе с нашим домом и нашими вещами.
Начались метания мамы: она почти каждый день то ехала в город, то возвращалась домой в Стрельну. Между тем, в Стрельне были частые обстрелы, бомбежки, воздушные бои. Однажды где-то по дороге на вокзал мы попали под обстрел и некоторое время сидели в щели, ожидая окончания воздушной тревоги. А один раз ехали в город на поезде, над нами низко пролетел фашистский самолет и обстрелял поезд с пулемета. Немногочисленные пассажиры выскочили в тамбур и прижались к стенам. Маму вызвали в эвакокомиссию на Кировский завод и настоятельно предлагали эвакуироваться, но мама отказалась.
Перед самой оккупацией Стрельны в Ленинград с фронта пришел отец. Вот как это было. Он находился где-то в районе р. Оредеж. В одном из боев он получил несколько ранений от разорвавшейся рядом мины. Два осколка попали в грудь, один в ногу, землей засыпало правый глаз и все лицо. Он попал в полевой госпиталь, ранения считались нетяжелыми. Через два дня госпиталь окружили немцы и раненые, которые могли ходить, должны были самостоятельно выходить из окружения и идти в сторону Ленинграда. В составе небольшой группы папа пришел в Ленинград, к маминой сестре, на Коломенскую улицу. Мы в это время были в Стрельне. За нами приехали двоюродные брат и сестра и мы спешно поехали на Коломенскую. Когда я увидела папу, я его не узнала. Он был весь седой, один глаз и нога забинтованы, на груди тоже бинты. Его положили в госпиталь, который находился в больнице Эрисмана, там ему удалили правый глаз, залечили ногу, а в груди осколки так и остались на всю жизнь. Врачи посчитали их неопасными. Отец получил инвалидность и был признан негодным к строевой службе, но в армии остался и даже служил в резерве, в Ленинграде.
Между тем, приближалось время оккупации Стрельны. А мы с мамой все еще продолжали ездить домой ночевать. Но наступил день, когда мы ушли из Стрельны навсегда.
Ночью жильцы дома и мама в том числе поднялись на крышу и наблюдали разрывы снарядов в районе Володарской, гремела канонада, дом дрожал от взрывов. Наутро мама решила уехать в Ленинград. Мы пошли в сторону Ленинградского шоссе. Наш кот Котан проводил нас до проходной. Теперь я знаю, что его ждала гибель.
Трамвая не было. Кто-то сказал, что поезда тоже не ходят, т.к. в районе Володарской немцы сбросили десант парашютистов. Мы шли по шоссе пешком в сторону города вместе с другими беженцами. И вдруг нас догнал военный грузовик, он остановился и водитель посадил нас в кузов. Мы беспрепятственно доехали до Кировского завода, отсюда уже городским трамваем доехали до Коломенской.
Когда мы пришли к тетушке, она, открыв дверь, сказала: «Мы уже не ждали вас, по радио сказали, что Стрельна оставлена нашими войсками». Мы стали жить на Коломенской. Впереди у нас была блокада...